Bowin (bowin) wrote,
Bowin
bowin

Промазавший камень смерти

(вдохновляясь недавним постом ivanov_petrov об опыте самоубийства)
Наши детские события – это самое важное, что происходит с нами в жизни. Словно гигантская катапульта, они пружинисто посылают камень в небо – камень, возвращающийся через много лет рукой бога.
Такой камень был послан когда-то и в меня. В тот год умирала моя бабушка. Умирала тяжело, с болями – как могут умирать люди с раком желудка. Эта смерть, несостоявшаяся еще, но неумолимая, перелетала по дому черной птицей. И меня, пятилетнего, родители послали на Украину, к бабушкиной сестре – подальше от неприглядного смятения последних человеческих дней.
Пыльный шахтерский городок в Донецкой области. Сады, с которых старшие мальчишки учили воровать полуспелые яблоки. Черные работяги, возвращающиеся с ночных смен в забое. Бабушкиной сестры огородик – на котором, помню, почти ничего не росло, только странное дерево, называемое почему-то финиковым (до сих пор не знаю, что это такое на самом деле). Развалины старой котельной – любимое место для игр. Память выхватывает избирательно. Но одно продолжалось наверняка – этот рефрен «смерть-смерть-смерть».
Смерть настигала меня там трижды.
Первый раз, когда бабушкина сестра уехала недели на полторы и вернулась постаревшая – с похорон.
Второй – помню, как игрался в ее доме. Откуда-то в руках взялись шарик и иголка. Судьба шарика была предрешена, с огромным «бадабум!» иголка улетела неведомо куда. Упала на диван и спряталась меж нитей одеяла. Найти ее было невозможно. И тогда раздосадованная бабушкина сестра сказала (зачем, интересно?) – будешь кататься по кровати, пока игла не вонзится в тебя. То ли она сама мне грозила, то ли кто-то еще рассказывал до того, что, когда игла вонзается в человека, она может попасть в сосуд, пройти по нему до самого сердца, и человек умирает. Конечно, добрая женщина, работавшая на шахте врачом, знала, что ребенку ничего не угрожает – максимум, уколется немного. Но ребенок об этом ничего не знал – и я помню свою обреченность, обреченность приговоренного, с которой, рыдая, я катался по этой проклятой постели и ждал последнего укола. Иглы, которая воткнется и пройдет до самого сердца.
Игла так и не вонзилась. Бабушкина сестра сказала мне позже, что нашла ее на кровати магнитом.
А третий – когда приехал в городок мой отец, погостить и забрать меня обратно домой. Как водится в тех краях, организовался обязательный пикник с возлияниями в месте массового местного отдыха – у какой-то безымянной речки-вонючки метров десяти шириной. И на этой речке взрослые закусывали, а дети пошли купаться. Один – ваш покорный – зашел на глубину. Далековато зашел. Течение подхватило и повело. Детские силы невеликие, сопротивляться речному убеждению было трудно. Я ступал шаг за шагом, становилось все глубже, вода подступала к горлу, выше, выше, а горло-то перехватило, от ужаса я не мог выдавить ни слова – ни то, что спасительный крик, который призовет взрослых. Вода накрыла, я глотнул мутную жидкость, над поверхностью торчала одна макушка, когда обративший на меня внимание отец подскочил и вытащил. Охи, вздохи, минувшая, почитай, четверть века.
Катапульта развернулась. Несколько последних лет я просто умирал. Я шел к своим смертям, заложенным в меня дьяволовым семенем в тот украинский месяц. Были сделаны все необходимые приготовления, вырыта могила, заказана музыка, покойник уже лежал в гробу. Часы пробили двенадцать, а я не умер. А я, бляха-муха, живой! Живой, едрить вашу налево! Живу, дышу, и клал я на все ваши гробы, на ваши марши траурные, на всю вашу эту гребаную готичность.
Год назад это тело вышло из комы. А теперь я хочу есть. Но сначала схожу в туалет. А после завтрака – гулять. На яркую, умытую, беспардонную, развеселую, летнюю насквозь, улицу в Городе Везде.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 11 comments