Bowin (bowin) wrote,
Bowin
bowin

Category:
  • Mood:
  • Music:

НТ_16: Внутри волшебного плода

Глава 16. Внутри волшебного плода
Уже в третий раз сила падения влекла за собой Колунова. Но если падение в Лоно Земли было страшным, а падение в колодец – непредсказуемым, то падение в женщину было сладостным. Таким сладостным, что стоило ли в этой сладости и вспоминать о себе самом, о своем теле, о своих действиях, о своем стремлении найти обратный путь в родное Колбасово? Так бы падал, падал, падал бесконечно, но ясно было уже, что Колунов не падает, что он стоит спокойно на плотной, прохладной и упругой поверхности, что кругом него темнота, и воздух был тепл и сух, но где-то из-за угла брезжит свет, и к этому свету можно было бы выйти.
За углом обнаружился проход, переходящий в галерею. Галерея эта одним своим боком шла вдоль плотной известковой стены, в которой видны были темные провалы входов, а другим – обрывалась в огромный колодец. Выглянув в открытое пространство, Данила Васильевич обнаружил себя внутри шарообразного сооружения, опоясанного по спирали от низа до самого верха тем самым коридором, в котором сейчас стоял Колунов. Он сам словно оказался в боку огромного кокосового ореха. Свет шел здесь из отверстия в вышине, из срезанной верхушки. Свет шел здесь из отверстия в вышине, из срезанной верхушки. Все было серым, иссохшим, безжизненным, заполненным пылью ушедших столетий.
«Опять эти превращения,» - подумал с досадой учитель. Он не знал, что расстраивает его больше – то, что захватившее его течение волшебства до сих пор не оставляет в покое, или же то, что начавшийся в этом волшебстве акт любви был прерван таким непотребным образом. Желание, охватившее Колунова еще бурлило в нем, неутоленное – он, все еще обнаженный для любви, с колом стоящим членом, был сейчас совсем один: одинокий червячок, копающийся в мякоти каменного плода. Такой собственный вид мог бы стать поводом для смущения, но сейчас ему не было кого стесняться.
Данила Васильевич закрыл глаза. «Не могу, не хочу, - думалось ему, - почему же всякой твари есть блаженство, а мне так сплошные мытарства?» Может быть, судьба вытянет для него счастливую карту, он сможет вернуться в тот сад, к той молодой чародейке, захватившей его душу в единый миг, чтобы он мог следить за растениями днем и делить с ней постель ночью?
Мягкое дрожание возникло вдруг в неподвижном воздухе. Плавные шелковые ткани колыхнулись теперь у самого лица Колунова; он вздрогнул от неожиданности и открыл глаза. Колодец перед ним полностью преобразился: каменное и сухое омертвение исчезло разом, теперь он весь был как огромный восточный базар или дворец падишаха, украшенный толстыми персидскими коврами, плотными накидками, коваными светильниками. Ниши, ведущие в темноту, тоже изменились: теперь за каждой из них горела лампада, и двигались ласковые неспешные тени. Женские тени, тени, сплетающиеся в сладострастных танцах, они истекают там истомой, они ласкают друг друга в темных и пахнущих благовониями альковах, они изливают свою страсть, ожидая только одного, ожидая мужской крепкой плоти, буравящей их насквозь, пришпиливающих, этих ярких безымянных бабочек. Плод, еще секунду назад бездушный и высохший, ожил теперь; стал теперь сочным гранатом, заполненным семенами, семенами новых встреч, встреч, для которых стоящее каменным столбом мужское достоинство Колунова было самой вожделенной драгоценностью.
Желание повело учителя вправо и влево, он качнулся, сделал пару нетвердых шагов вниз по коридору. Из ближайшего проема откинулась накидка, появилась женская рука, притянула его к себе. Он оказался лицом к лицу с молоденькой девушкой, белокурой, грудастой, с широкими бедрами, она принялась ласкать колуновское тело, сзади из теней возникли еще руки, теперь Колунова ласкали двое, трое, четверо, пятеро, он не понимал уже, сколько женщин.
Притянутый к ложу, он не сопротивлялся, они ложились под него, он совокуплялся с каждой, изливал в нее свое семя. Но сила его не прекращалась, с каждым новым совокуплением, с каждым новым семяизвержением он чувствовал все более нараставшее желание, все более нараставшую неудовлетворенность, жгущей его огонь похоти.
Опьяненный бесчисленными объятиями, окруженный скользящим диафильмом женских тел, он шел куда-то все ниже, спускаясь по волшебному коридору, оплодотворяя бесконечный свой гарем, начиняя каждое лоно своим генетическим посланием. Его тело перестало принадлежать ему, оно двигалось само по себе, оно совершало колебания вперед-назад, входило, выходило, продолжало, заканчивало и снова начинало.
Пока он не достиг дна. Там, не в стеновых нишах, а в самом центре колодца, он увидел огромное ложе – увеличенная, должно быть, раз в десять кровать дворца, в которой начался его путь. Там, утопающая в молочной пене простыней, ждала его она, чаровница с бархатистой смуглой кожей и чуть азиатскими чертами лица, волшебница из сада. Только для нее, понял Колунов, весь этот наполнивший его, как воздушный шарик, запас нерастраченной мужской энергии. Он был в объятиях с ней, они катались по постели, рыча и стеная, она раздвинула ноги, одним мощным толчком он вошел в нее…
И провалился. Он падал в сладостную темноту. Падал, падал, пока не оказался - обнаженный, неудовлетворенный, со стоящим колом членом, - стоящим на прохладном полу в одной из ниш. Впереди брезжил свет. Колунов вышел к свету, увидел себя в боковой стене гигантского ореха. Все покрывалось на его глазах накидками, коврами, светильниками, покрывалами и женскими тенями в за занавесями в альковах.
Женские руки притянули к себе его, шагнувшего по коридору вниз. Он вновь подчинен был первобытному ритму, бесчисленным фрикциям, семяизвержениям, оплодотворениям и нараставшей сквозь них неудовлетворенности. Он вновь дошел до самого дна, он вновь встретил кареглазую фею, он вновь потек в ее глубину.
И провалился, чтобы оказаться все в том же колодце, становящемся гаремом. И пошел вниз, через объятия, поцелуи, совокупления, измятые простыни, отброшенные одежды, рассыпавшиеся надежды, потушенные сигареты, недопитое вино, хмурое утро, все повторяется, все теряется, все тает, исчезает…
И провалился. И провалился вновь. И вновь. И вновь. И вновь. И вновь. В дурную бессмыслицу зеркал затянуло Данилу Васильевича, в дурманящие лабиринты человеческой страсти продолжать самого себя.
Перед Колуновым проплывали и уходили в ничто женские лица, тела и прелести - русские, грузинские, казахские, испанские, скандинавские, китайские, эскимосские , индейские, индийские… Вновь и вновь возникала в конце пути кровать, а на ней девушка из сада, к которой тянулся он через свое желание и нежелание.
В конце концов его сознание растворилось в токе движений, которые ему приходилось совершать. Он слышал когда-то, что в морях живут многометровые водяные черви-самки, вокруг которых роятся миллионы крошечных самцов, неустанно оплодотворяющих их; точно так же в ульях королеву-матку оплодотворяют многочисленные крошки-трутни. Колунов стал сейчас единым телом, через которое текла река женщин, река бескрайняя и полноводная. Он разделился, он испарился, он исчез.
Он исчез до того момента, когда в очередном колодце на очередном дне он не увидел всю ту же девушку, свою принцессу. Когда сжал ее в объятьях, когда во мгновение встречи его и ее сокровенного вдруг что-то изменилось. Тело его, привыкшее, входя в нее, сжиматься и утекать в бездну, вдруг встретило должное сопротивление: мягкую и пружинистую плоть женщины, оказавшейся под ним. Плоть, ответившую движением на движение.
В этой плоти он двигался, двигался, двигался – и котел, в котором заклепана была и закипала столь долго колуновская мощь, наконец разорвался давлением, куски металла полетели во все стороны, стотонная мощь пара плеснула навстречу миру. Взрыв, родившийся изнутри, был столь силен, что смял Колунова, сбросил с него всякую осмысленность и человечность, породил в нем исходный, первоначальный, младенческий крик, крик рождения.
Он тек теперь семяизвержением, длящимся, бесконечным, продолжавшимся часы, сутки, года, века, эоны. И кричал, кричал.
Через свой крик он видел кровать, смятые простыни, лепнину, спальню, в которой началось его путешествие через лабиринты гаремов. Он видел лицо, искаженное гримасой удовольствия, и не понимал уже, лицо ли это той чаровницы, что заманила его в свою постель – или же его собственное.
Потом была темнота. Был сон, охвативший мгновенно Данилу Васильевича, сон, неразрывно слитый с его оргазмом. Во сне было боязно и приятно, он опять был совсем маленьким, мать кормила его грудью, все предметы были большими, солнце светило из оконца в люльку, курлыкали голуби, в нем замешивалась появившаяся считанные месяцы назад новая жизнь. В нем замешивалась душа, которая станет через должное количество времени школьным директором, будет учить детишек и собирать растения, будет странствовать по небесам и не понимать, что же с ней, с душой, творится.
Такой был сон у Данилы Васильевича. А когда он закончился, Колунов проснулся на измятой постели в спальне белого дворца. Он был обнажен, и он был совсем один. В окна лезло раннее утро.

Предыдущие выпуски: глава 1, глава 2, глава 3, глава 4, глава 5, глава 6, глава 7, глава 8, глава 9, глава 10, глава 11, глава 12, глава 13, глава 14, глава 15

Следующая глава
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments